Недостает смелости спросить, когда смотрю в эти глаза – там полно слез и ужаса. Хотя губы все время улыбаются. Мишель из Руанды.
Зимнее солнце Претории выражает каждую деталь. Позже, между густыми листьями, мы уже не увидим этих привередливых теней и линий. Здесь, между выставленными вдоль улиц столиков с накинутыми на стулья пледами, царят покой тех, кто никогда никуда не спешит, и настроение их псов, позволяющих себя погладить каждой протянутой руке. Несколько улочек камерного квартала Хейзелвуда в Восточной Претории. Крошечная Европа на бескрайних просторах Южной Африки.
Сначала мы говорим о стране, в которой обе чувствуем себя чужаками. Люди нашего круга часто ведут эти разговоры вежливости, почти всегда ни о чем. «Тебе здесь нравится?» — «Да, здесь невероятно красивая природа!» — «Сложно сказать… никак не могу привыкнуть к риску ограблений…» — «Нравится, но с меня хватит».
Мы берем кофе и садимся на улице, где все вокруг кажется таким беззаботным. Для меня, потому что я из Украины, где каждый день гибнут люди из-за российских обстрелов. И для нее, потому что она из Руанды, где до сих пор не могут оправиться от пролитой во время недавнего геноцида крови.
Читайте также: Научиться не обижаться
Когда я спрашиваю Мишель о ее стране, мой вопрос, конечно, о том, как руандицы справляются с прошлым. Слово «геноцид» резонирует все острее, побуждая прислушиваться к историям из разных стран, где имели место случаи больших преступлений. Каждая из этих историй болезненно поражает и заставляет расспрашивать дальше. В 1994 году в Руанде в течение 100 дней народ хута по политическим мотивам безжалостно уничтожал своих сограждан другого этнического происхождения, здесь. Прошло почти два десятилетия, об этом преступлении сняты фильмы и написаны книги, но сами руандицы предпочитают молчать. И эта тишина кричит.
В те дни, когда сосед заходил во двор к соседу и всаживал в глотку мачете, Мишель было восемь. Дети часто становились свидетелями ежедневных расправ, после чего трудно было прийти в себя. Но не только травма заставила их умолкнуть. «Мы молчим, потому что это о нашей гордости. Нас все чаще и глубже расспрашивают о прошлом в рамках специальных программ, чтобы исцелить от травмы и установить факты преступлений и найти виновников. Но не все понимают, что это молчание, прежде всего, это о гордости нашей страны».
Мишель невероятно красива.
Несколько недель до этого мы обсуждали драматический британский сериал «Black Earth Rising», в котором юрист, по происхождению – тутси, ребенком уцелевший в разные во время геноцида в Руанде, ведет следствие по виновным в этом кровопролитии военных преступников. Мишель убеждала: в нем нет ничего общего с действительностью. Совершенно ничего. Как и в большинстве опубликованных свидетельств – там много вымышленного, поэтому не стоит им верить. А сама умолкает всякий раз, когда наш разговор касается тех событий. И улыбается.
Читайте также: Папа Франциск симпатизирует Путину. «Скрепы» похожи
Мишель не делится прошлым, хотя охотно рассказывает о красоте Руанды, ее традициях и кухне. С интересом расспрашивает об украинцах, в том числе о нынешней войне, в которой нас пытаются уничтожить. Допрашивается до болезненных для меня деталей. И в это время снова улыбается. Эта улыбка – ее защита.
Мы слишком похожи на детей, которые боятся заходить в страшную комнату. Но я догадываюсь – в темноте можно нащупать ключ, чтобы отпереть будущее. И уже ради этого нарушаю тишину.
Но встреча была в июле, вскоре после гибели Вики Амелиной, и я рассказываю ее историю. Молодая писательница собирала свидетельства войны на только что освобожденных от русских украинских землях. Сделать это было крайне важно, пока травмированные оккупацией свидетели еще не успели прийти в себя и замолчать, чтобы забыть и больше никогда не вспоминать пережитые ужасы.
В разговоре с Мишель я вспоминаю и поколение украинцев-свидетелей Второй мировой, к которому принадлежали родители моих родителей. Хорошо помню, как тяжело они делились воспоминаниями о войне, долгое время делегируя их тем ветеранам, которые раз в год в мае решались надеть тяжелые металлические награды и идти к слушателю, чтобы рассказывать какие-то хрестоматийные, в пределах господствующего канона вещи.
За мой рассказ Мишель несколько раз повторяет: как я тебя понимаю.
Говорим о Революции Достоинства и Майдане, и о том, с чего началась нынешняя война. Оказалось, что Мишель каким-то чудом знает одного из президентов независимой Украины Виктора Ющенко – в контексте его отравления. Трудно рассказать историю независимой Украины в одном разговоре, но я не в первый раз решаюсь, чтобы потом вдогонку прислать ссылку. Так постепенно наша страна перестает быть для иностранцев terra incognito.
Читайте также: Украина — это, прежде всего, нация вопреки
Через некоторое время после этого разговора я еду в Чернигов, город своего детства, где мои родители, родственники и друзья переживали в осаде первый месяц войны. Город празднует жизнь, и сейчас, через полтора года после ежедневных и ежедневных обстрелов, уже никто не хочет вспоминать о событиях, о которых напоминают разрушенные или поврежденные дома. Более месяца Чернигов был в окружении россиян, которые терроризировали жителей обстрелами из самолетов и зенитного оружия. Черниговцы практически не покидали укрытий, в городе каждый день становилось все меньше электроснабжения, воды, пищевых продуктов. Но самым страшным было не это – все они осознавали, что в какой-то момент их жизнь может оборваться. Многие рисковали и уезжали из города по бездорожью, понимая, что вероятность не добраться безопасного места достаточно высока. Все пережитое сейчас суммируется кратким предложением, произносимым со вздохом: выживших и слава Богу. Не очень-то хотят вспоминать. И эта тишина так беспокоит.
Я расскажу об этом Мишель, когда мы снова встретимся. Возможно, услышу в ответ: как я понимаю тебя.
Все эти разговоры нащупывающе-осторожны. И не только ради того, чтобы не ранить Мишель. Честно говоря, есть вещи, которые я тоже не готова услышать. Например, обстоятельства, при которых правительство Руанды заставило жить вместе жертву и насильника, чтобы строить единую нацию. Работа с прошлым ради консолидации предполагает сбор показаний не только жертв геноцида, но и его участников. И здесь я не готова признать, что зло имеет право на прощение, а охотник – на рассказ о своих острых во время убийства ощущениях. В контексте военных преступлений россиян в моей стране вряд ли я способна понять провозглашенную в этой стране амнистию убийц и право на их реинтеграцию в общество. Один из вопросов, который не дает мне покоя: не наносит ли руандийскому обществу большего вреда/не замыкает ли в молчании то, что жертва и убийца вынуждены жить вместе?
Знаю, что страх лучше рассматривать вблизи, а не прятаться от него. Что нужно говорить, чтобы тишина не стала криком. Что стоит зайти в темную комнату, чтобы привыкнуть к темноте, в которой есть надежда найти важную вещь. Но как это делать сейчас, сегодня, каждый день? Чтобы не потерять время и не запереться в молчании, когда мир будет писать о нас книги и снимать сериалы, в которых рискуют потеряться голоса свидетелей этой войны.
Специально для Politics News
Об авторе. Оксана Розумна (Куценко), писательница, член Украинского ПЭН, с 2018 года – украинская дипломатка в составе Посольства Украины в Южно-Африканской Республике
Редакция не всегда разделяет мнения, высказанные авторами блогов.